Томас Бон
129  
ЛекцияМинск8 сентября 2014
Зубры или партизаны? Открытое письмо автору «Малой падарожнай кніжкі па Горадзе Сонца»
8 сентября 2014 года в рамках проекта «Европейское кафе: открытое пространство Европы» состоялась лекция немецкого историка Томаса Бона «Зубры или партизаны? Открытое письмо автору "Малой падарожнай кніжкі па Горадзе Сонца"»

Страницы

Райек Эйнакс: Наверное, вы слышали о том, что есть такой проект - представить центральную застройку восточного Берлина как образец сталинско-социалистического города. То есть мы видим общее сходство. В чем, на Ваш взгляд, сходство минского феномена и феномена центра восточного Берлина, который строился, возможно, по одним и тем же правилам сталинско-социалистического города. Итак, Восточный Берлин — Минск.

Томас Бон: Различие состоит в том, что только в Минске был реализован проект «солнечного города» в стиле социалистического реализма. Проспект Сталина (с 1961 г. проспект Карла Маркса) в Берлине не был построен в стиле неоклассицизма. Планировка проспекта Сталина (бывшая улица Советская) началась непосредственно после войны, когда о декоративном излишестве еще не могло идти и речи. Создание проспекта в Берлине началось чуть позже, поэтому он и выглядит иначе. Кроме того в Минске, в отличие от Берлина, доминировала только одна радиальная улица. По-моему, восточный Берлин больше похож на Москву, чем на Минск.

Ольга Шпарага: Артур, может быть, у тебя тоже есть комментарий? Может быть, мы сравним Минск с другими образцами социалистического города?

Артур Клинов: Да, у меня также есть комментарий по поводу впечатления от Минска 1997 года и сегодняшнего. Тут я тоже не соглашусь с Томасом, потому что тогда жизнь города была гораздо насыщенней. Я помню, что такое ночная жизнь города, я помню, что такое сквер у Феликса в полночь, в два и в четыре часа утра. На самом деле, город был живей. Сейчас в общем-то после 10-11-ти Минск мертвый город. Но появилась жизнь другая. В чем-то она стала менее, в чем-то более яркой, или даже существенно более яркой. Может быть, это не так заметно на улицах, но заметно внутри. А что касается каких-то аналогий, наверное, нужно было, конечно, Пхеньян вспомнить, там просто может крышу снести, но я там не был. Там тоже строится идеальный город. Хотя я не уверен. Не могу сказать. И есть, конечно, под Краковом идеальный город Nowa Huta. Это пример реализации такого идеального города, и последние годы я знаю, что его будут сохранять и будут зарабатывать неслабые деньги на туризме. Как говориться, приеду посмотрю, приехал — посмотрел, все нормально, однако Минск просто на порядок круче, однозначно, просто такого бы уникального стечения обстоятельств и такого памятника, в принципе, наверное, просто больше не с чего копировать.

Лев Кривицкий: У меня есть некоторое критическое замечание. Во-первых, я восхищен книгой Клинова, когда я ее прочитал, и там такое сочетание иронии над этим якобы идеальным городом и такая любовь к этому городу тем не менее. В этих изумительных фотографиях. Понимаете, я тоже очень люблю Минск, и я скажу, что во-вторых, тоталитарный город никогда не был идеальным городом, он был прежде всего показухой, понимаете? Потому что огромное большинство населения ютилось в коммунальных квартирах. Я прекрасно помню, как наша семья, мама и папа, когда я был маленьким, жила в жутком бараке. Они были высокопоставленные люди в Беларуси. И поэтому, конечно, Минск напластован разными пластами. Сам Лангбард, который делал проект после разрушения этого города, был архитектором-конструктивистом, он не был, так сказать, упырем, который пытался выстроить идеальный город. Все его здания: здание старой библиотеки, здание дома правительства — это типичнейший конструктивизм. И вот в самом начале в Минске возникла эта двойственность, двойственность Минска как идеального города при унижении самого человека. А, с другой стороны, — это культура сопротивления, по-настоящему гуманитарная культура. Она тоже была в Минске. Это было их сопротивление всеобщему отуплению, стандартизации, хрущевкам. Минск - прекрасный город. И нельзя говорить о том, что буржуазный город – это чисто стихийное явление, нет, там было много утопий, много попыток создать идеальный город, много различных идей различных архитекторов. И в Минске все эти вещи воплотились. Вот почему мы имеем такой прекрасный город. Мы должны ценить его и развивать не в тоталитарном направлении, конечно. А развивать то, что в нем есть. Еще одно слово о старине обязательно должен сказать. Старина в Минске была разрушена, как мы раньше думали, не немецкими оккупантами. То, что осталось от старины, было разрушено Машеровым, который, действительно, был ангажирован идеей идеального коммунистического города. Все подчистую снесли для того, чтобы Минск соответствовал этой песни «широким проспектом, шагая». И мы остались без этой старины. Только в конце 1980-ых мы об этом узнали. Теперь, конечно, нужно многое восстанавливать, нужно много работать над тем, чтобы Минск на ряду с этим коммунистическим, тоталитарным извращением, становился настоящим европейским городом. Вот это моя мечта.

Томас Бон: Спасибо, Вы дали мне много ключевых слов, чтобы продолжить. Мое любимое место в Минске – это жилой район тракторного завода. Может быть, здесь есть архитекторы или специалисты. Жилой район Тракторного завода – это часть «города СОНца» или нет?

Сергей Харевский: Я слушал очень внимательно, но не уловил метафоры о зубрах, о партизанах, тут и «город СОНца». Метафоры красивые, важные, нужные. Но, как по мне, так зубры к Минску, как арт-баварский - к Берлину. Это отдельные какие-то вещи. Я минский абориген. Мои предки с 17-го века лежат под Минском - раньше это было 18 километров от Минска, теперь уже 12. И, понятно, несколько поколений моих предков уже доучивались в Минске, работали в Минске, я не представляю себе кого-то из всей моей родни вне этого города. Естественно, от прадедов, прапрадедов эти рассказы, впечатления, переданные мне, сливаются в коллективную память. И, естественно, мне как аборигену, многие метафоры кажутся или немножко натянутыми, или немножко преувеличенными. Разговор вообще не о том, о чем-то неживом. Не о том городе, где один мой прапрадед растил хмель для теперешнего завода «Аливария». Четыре поколения работали именно на этот завод, растили хмель, а мой дед был, к примеру, главным хмелеводом минского района. И вот эти впечатления и этот опыт как бы немножко не совпадают с тем, о чем мы говорим.

Когда мы говорим о субъектности Минска, вот правильно было сказано, поднят этот вопрос, что по-моему глубокому убеждению, самая интересная субъектность Минска была где-то в 1980-ые годы. С середины, еще перед перестройкой, когда как раз вот это второе поколение горожан, которые родились и выросли в Минске, восприняли с детства эту культуру, заинтересовались вопросами охраны памятников, где создавались вот эти клубы перед перестройкой. И эта работа «Общества по охране памятников» была одним из наиболее ярких феноменов. Эти первые работы по реставрации – ведь это было еще до перестройки, 1982 год, когда завершились первые реставрационные работы. И такой взрывной интерес был к этим памятникам, это как раз середина 1980-ых. Где-то в недрах также рождалась религиозная жизнь, потому что это количество людей, которое приехало в Минск, в том числе из Западной Беларуси, во втором поколении стало обнаруживать какую-то специфичную религиозную жизнь. Именно к этому времени начали говорить об экологии. И тут интересное впечатление моей родни, ведь, до войны в окрестностях Минска лесов не было. Поля входили прямо в Минск. И то, что мы сейчас видим леса на территории минского района, леса вдоль железных дорог, когда едем, даже я еще помню, как это были совсем маленькие лесочки, которые посадили в 1960-ые года, потому что после войны велось массовое строительство, естественно, из дерева, и топили деревом. И леса были кругом уничтожены. Лес подошел к Минску буквально в последние годы. Вот эти лесные массивы стали частью Минска, как Тракторный завод, где прямо среди старых сосен растет город. И этот поселок Тракторного завода, да и не только Тракторного завода, но и автозавода, конечно же, это Минск. И восприятие третьего поколения, родившихся уже в Минске, а с 1970-ых годов абсолютное большинство минчан – это все-таки родившихся в Минске. Второе, третье поколение. Не будем преувеличивать этот момент деревенской миграции. Это было абсолютно актуально в 1950-ые, 1960-ые, но сегодня это уже не настолько актуально. Сегодня в Минск мигрируют не крестьянские дети, а сегодня мигрируют чиновники. Какой-то был чиновник в Шклове – приехал в Минск. И с этим связан еще один такой феномен, абсолютно никем не прогнозируемый, что станет с Минском после 1991 года? Никто не мог прогнозировать, что низ будет продолжать расти, в отличии от большинства соседних столиц. То, что в Минске все меньший процент населения занят в производственной сфере и вообще непонятно, чем тогда 80 процентов здесь занимаются. Заводы закрываются, новых предприятий не строилось, а людей все больше и больше, и они все при каких-то делах. Чем заняты 80 процентов работоспособного населения вне производственной сферы? Это как в Монако. И еще одна важная вещь, которая произошла за эти годы, которую тоже никто не мог себе представить, - что Минск стал более гомогенным. Максимум этнического разнообразия приходится на середину 1970-ых, когда беларусов было 65-67 процентов, сегодня это уже 87 процентов. И Минск гомогенизируется, т.е. в отличие опять-таки от всех соседей, где проявляется большее разнообразие в культуре, где прибывают какие-то мигранты из других стран, где заводится такая мультикультурность и полиэтничность, Минск наоборот становится все более гомогенным, незанятым в производственной сфере, странным таким образованием, где его образ, будь то Тракторного поселка, будь то автозавода либо центра города, диктуется не желанием чиновников отдельных, а желанием людей видеть этот город таким. И в этом смысле, еще один странный феномен, это постройки под старину, под ретро, какие понастроили на Немиге, в Верхнем городе, где от аутентичных зданий, дай бог, там процентов 15.

Страницы