Андрей Москвин
доктор филологических наук, доцент Варшавского университета. Сотрудник Кафедры межкультурных исследований Центральной и Восточной Европы Варшавского университета.
1,213  
ЛекцияБрест11 ноября 2015
Беларусская драматургия 20 и 21 века: в поисках героя
11 ноября 2015 года в Бресте, в рамках проектов Театр «Крылы Халопа» и «Европейское кафе – открытое пространство Европы» состоялась лекция Андрея Москвина «Беларусская драматургия 20 и 21 века: в поисках героя».

Страницы

Подобным примером для меня является творчество Максима Горецкого. Его тексты трудно назвать пьесами, потому что это были небольшие сценические эпизоды («Жартаулiвы Пiсарэвiч», «Атрута», «Не адной веры»). Он ставил акцент на изображении персонажа, который пытается использовать создавшееся положение и меняет свою позицию в зависимости от конкретной ситуации. Здесь попытки создать современного, полного противоречий, загадочного национального героя, может быть, не настолько очевидны, как у Янки Купалы в «Тутэйшых».

И если бы эти эксперименты, начатые Купалой, продолжились, если бы спектакль по этой пьесе не закрыли в 1926 году, то беларусская драматургия имела бы совершенно другой облик. Когда состоялась премьера, то большинство собравшихся высказало недоумение по поводу такой ситуации и такого героя. Купале посоветовали переделать эту пьесу. И потом уже на это произведение никто не обращал внимание, до 1990-х годов оно было под запретом и не ставилось.

Я думаю, что это – показательные для понимания беларусской ситуации примеры. За короткий период свободы не удалось создать своего героя. Однако в беларусской драматургии такая возможность была, были попытки создания нескольких типов героев.

Один из типов модернистского героя является человек играющий, рефлексирующий, фантазирующий, человек, строящий планы на будущее. Он также мог бы реализоваться на беларусской сцене. Однако интеллектуальный герой здесь не состоялся, как и модернизм со своими склонностями к рефлексии и отношением к ходу жизни как к игре.

Главный тип, нашедший отражение в беларусской драматургии, – это герой Максима Горецкого и Янки Купалы. Человек, находящийся в оппозиции к действительности. В близком ключе писал также Францишак Аляхнович. Он считал, что беларусская драматургия должна идти в сторону жанров, а не героев, и активно работал в жанрах комедии, фарса, батлейки, писал спектакли для детей, пьесы на историческую тему. Всего он создал 15-16 пьес, каждая из которых демонстрировала возможности одного жанра. Это снова было продолжением реалистической, а не модернистской тенденции.

Хотя у Францишка Аляхновича была пьеса «Тени» (когда-то она включалась в школьную программу, не знаю, осталась ли теперь). Эта как раз пример модернистского театра, где есть рефлексирующий герой, в жизни которого переплетается сознательное и бессознательное. Главный герой этой пьесы – музыкант, человек творческой профессии, который очень тонко чувствует мир (это важно для модернистских текстов). Он потерял работу и остался без денег. У него очень сложные отношения с женой, происходит семейный конфликт. Его жена, чтобы как-то заработать, сдает в аренду комнату молодой даме. По всей видимости, место действия – это Вильня, где жил сам драматург, хотя там и нет такого указания. В результате коротких разговоров с этой дамой музыкант понимает, что между ними возникают сильные чувства. У него эти чувства основаны на воспоминаниях: молодая женщина напоминает ему о его первой любови. Он вспоминает, что когда-то расстался со своей любимой, бросив ее беременной. Так прошлое входит в его настоящее. И оказывается, что молодая женщина, которая арендует комнату – это его дочь. И он влюбляется в собственную дочь, которая напоминает ему бывшую возлюбленную. Вот такая запутанная и очень модернистская история, с отсылками в прошлое, с рефлексией на тему «кто я»,  «зачем я», «как нужно жить».

Однако это был единичный случай. Можно еще вспомнить Леопольда Родзевича, который использовал модернистский прием смены состояний героя. В целом же эти примеры не дают нам права говорить, что модернизм крепко вошел в беларусскую драматургию. Пьеса «Тени» была поставлена в первом минском театре, но отношение к ней зрителей было негативное – люди не ходили на этот спектакль, не понимали его. После нескольких показов он был снят с репертуара. Правда, нередко какие-то спектакли шли по два-три раза – это было нормально. Хотя были и такие, что игрались около 30 раз, для того времени это был успех.

С 1930 года начинается переход советского искусства к соцреализму. И тогда создание героя играющего и рефлексирующего становится вообще невозможным. Мои исследования показывают, что театры столкнулись с огромным кризисом. Драматурги не знали, как писать. Было поставлено несколько русских пьес, написанных в советское время, несколько зарубежных пьес. Также использовались второстепенные пьесы (как пьеса Шницлера «Зеленый какаду», например, которая никогда не считалась его достижением). И снова в них не было героя, только лишь ситуации. И мы имеем дело с очень длительным периодом, когда не было героя, а был просто персонаж. Персонаж, который появлялся из массы, из толпы, и действовал, как все остальные в этом обществе. Он не обладал никакими уникальными, специфическими, исключительными чертами, которые позволили бы назвать его героем.

Так продолжалось довольно долго. И эта ситуация кардинально изменилась только лишь после 1991 года, когда в беларусской драматургии появилась множественность героев. С одной стороны, это было начало периода независимости, а с другой – период постмодернизма. В русской культуре, с которой была тесно связана культура беларусская, появляется известный роман В. Ерофеева «Москва-Петушки», в драматургии – это тексты Владимира Сорокина.

В беларусской драматургии, мы, к сожалению, не наблюдаем текстов, которые были бы подобными примерами постмодернизма. Где есть и продолжение традиций модернизма, и более сложная структура отношений с собой и миром, где большое внимание уделено иронии и самоиронии, когда читатель не может понять, насколько серьезно написано произведение, когда трудно выразить свое отношение к этому герою и к этому тексту. Такие примеры мы можем найти у Змитера Вишнева в его драматургических текстах, но они написаны именно как тексты. Меня же интересуют тексты, написанные для театра.

Литература в 1990х - начале 2000х развивалась не так быстро, как могла бы. Причина, как мне кажется, – в читателях, в сложности восприятия такого рода текстов. Если нет традиции восприятия модернистского текста, то нет и традиции восприятия текста постмодернистского.

Меня интересует проблема героя, появившаяся у молодых драматургов, которые начали писать после 1991 года.  Это авторы, которые существуют в смешанной тенденции реализма с модернизмом. Почему модернизм не так охотно используется молодыми авторами, чтобы полнокровно проявиться в беларусской действительности? Прежде всего из-за того, что модернистские традиции отсутствовали в официальной советской культуре. Такого рода тексты были запрещены. Они существовали в андеграунде и никогда не ставились в беларусском советском театре. Можно сказать, что была «Утиная охота» Александра Вампилова. В 1920-30е годы был Даниил Хармс. Но это были единичные случаи, которые никоим образом не повлияли на беларусский театр.

Чем же уникальна беларусская ситуация? Изучая беларусскую театральную среду, без которой трудно понять драматургию, я понял одно: современный беларусский зритель хранит верность советской традиции. Он воспринимает театр как некий сакрум, храм. Для него поход  в театр – это важное, сакральное действо, которое никак не должно отражать те проблемы, которые есть у него, в его действительности. И эта главная особенность беларусского зрителя не позволяет многим театрам идти на разного рода эксперименты.

Пьесы, о которых я буду говорить далее, – это чаще всего малая сцена или читки, которые предназначены для небольшого количества людей и не более того. Правда, постепенно ситуация меняется. Есть в Минске Театр Беларусской Драматургии, где такого рода тексты начинают выходить на сцену, но это все немногочисленные случаи.

Какую мы имеем картину? В модернизме был очень важен герой, который является частью этой действительности, а также носителем неких идей, взглядов, позиций. Человек-носитель определенного жизненного кредо начинает появляться и в беларусских текстах. Однако снова в реалистическом ключе.

Возьмем в качестве примера такого драматурга, как Дмитрий Богославский. Театр охотно ставит его пьесы. Пьеса «Тихий шорох уходящих шагов» была поставлена первой (хотя его пьеса «Любовь людей» была более для меня интересна). Беларусский театр очень любит реалистическую линию и понятную историю, чтобы она не была запутанная и усложненная, как у Алехновича, например.

Главный герой пьесы Богославского, с одной стороны, испытывает кризис среднего возраста, а с другой стороны, у него очень сложные отношения с уже умершим отцом. И он пытается понять, что же произошло, где началась нелюбовь его отца по отношению к нему. Это строится на приеме ретроспекции, очень популярном в прозе и пришедшем из модернизма. Очень важный прием, потому что герой все время погружается в прошлое. То есть мы имеем дело с героем рефлексирующим, а ретроспекция в прошлое и сон являются двумя модернистскими приемами, которые служат для того, чтобы обрисовать главного героя и душевный разлад, который происходит у него внутри. Мы имеем дело с таким понятием, как душа, тоже очень важным для модернизма, где многое построено на оппозиции душа – тело. Однако построение этой пьесы, развитие действия, замысел автора являются чисто реалистическими. Все это приводит к тому, что мы не понимаем, какие тайны и смыслы наполняют героя. В модернистском произведении герой открывает какие-то тайны, перед ним открывается бездна, нечто бессознательное, то, что в жизни мы обычно не в состоянии понять и почувствовать. Эти модернистские приемы перекладываются здесь на реалистическую канву развития действия, и в результате мы имеем дело с традиционным реалистическим произведением.

Я не видел минских постановок, я видел постановку в Варшаве. Четыре текста Богославского перевели и поставили. Для меня это интересный автор, интересно пишущий и интересно думающий. Но он же для меня – пример того, насколько сильно реализм укрепился в нашем сознании. Я думаю, что драматург не смог отказаться от него, чтобы создать качественно новое произведение модернистского характера.

Здесь я вижу еще одну особенность последних пяти лет – желание драматурга «подлизаться», в таком хорошем значении этого слова, к театру, чтобы тот впитал их в себя. Как например, в пьесах Андрея Курейчика (тоже очень важная фамилия).

Я слышал такое мнение, что пьеса Богославского «Тихий шорох уходящих шагов» не доделана до конца, потому что неизвестно, к чему герой приходит. Например, при постановке в польском театре увидели, что тут какая-то нестыковка. И решили обратиться к автору с просьбой придумать какие-то сцены, которые бы что-то проясняли. И он придумал, что герой приходит к психологу и начинает советоваться с ним, что бы это могло быть. Такой ход, чисто реалистический.

Реализм настолько сильно вошел в нашу действительность, что драматурги побаиваются вмешиваться и нарушать привычные коды, которые создавала советская драматургия на протяжении многих лет.

Хочу привести очень интересный пример. В Бобруйске проходил фестиваль национальной драматургии. Центр экспериментальной режиссуры и Центр экспериментальной драматургии предложили сделать там читку нескольких новых пьес. Это авторы, известные беларусскому читателю, – их действительно читают, потому что они не поставлены (только одна пьеса в Москве). Это Павел Рассолько, Наталья Слащева, Константин Стешик. Наталья Слащева – не только драматург, она и актриса, и режиссер, работает в могилевском театре. Она написала пьесу под названием «Хурьма» (именно с мягким знаком). Павел Рассолько предложил там свою пьесу «Человечки», а Константин Стешик – пьесу «Спички».

И что оказалось? Я, слушая эти пьесы, увидел тенденцию сохранять традицию реализма с привнесением элементов модернизма. Пьеса Натальи Слащевой «Хурьма» посвящена сложными взаимоотношениями с тремя молодыми людьми, в отношения с которыми находится героиня. Один является другом, другой бывшим возлюбленным, третий – человеком, с которым она хочет начать отношения. То есть мы имеем в чистом виде любовный треугольник, даже уже не треугольник, а квадрат. Все нюансы отношений показаны настолько подробно, что это напоминает мне типичную модернистскую структуру. Есть текст у Станислава Пшебышевского – это одна из ключевых фигур польского модернизма конца XIX - начала XX века – где все строится на отношениях, на изображении каждого нюанса тех изменений, которые происходят в душе героя. Здесь героиня не так подробно, как у Пшебышевшского, но довольно обстоятельно анализирует эти отношения – часто с помощью этих героев, которые постоянно ее провоцируют, заставляют вести диалог с самой собой. Текст безумно интересный! Но опять же, ни один театр такую пьесу не поставит.

После каждой из читок происходили дискуссии. Про «Хурьму» зрители говорили, что эта история неправдоподобна. И здесь интересная ситуация: зритель, который приходит в театр как в храм, хочет увидеть то, что происходит не в его жизни, а с кем-то другим. А такие треугольники и другие комбинации в нашей жизни происходят довольно часто. В жизни мы должны решать эти ситуации, а в театре – не хотим. И когда мы это видим, мы говорим «неправдоподобно»! Все зрители были против этих пьес и актеров. Одним из главных аргументов было то, что это «неправдоподобно»! Дискуссии после читок показывают, что везде одинаковая ситуация – я не говорю только о Бобруйске, я был и в Минске на читках, и в Могилеве.

Есть еще такой момент: зрители считают, что в пьесах обязательно не должно быть мата. Хотя об этом можно дискутировать, потому что и в модернизме, и особенно в постмодернизме язык является очень важным элементом. Без языка нет героя. По языку мы можем понять, кто этот герой.

Если мы не хотим принять детального, глубокого копания в душе – значит, мы не хотим понимать, что в нас есть. Я вижу желание беларусского зрителя видеть на сцене только лишь набор каких-то сценок и эпизодов, как это было в драматургии советского периода, когда пьеса представляла собой набор определенных ситуаций, эти ситуации повторялись, а для героев было характерно только одно качество – цельность… 

Пьеса Павла Рассолько «Человечки» посвящена мужчине среднего возраста (я знаю не все пьесы этого драматурга, но тоже обратил внимание, что многие из них носят автобиографический характер, как и эта). Пьеса о том, как человек запутался в любовных отношениях и оказывается не в состоянии открыть свою сексуальность (как мы знаем, для модернизма это важный мотив – дать свободу эротизму, проанализировать свою сексуальность). И герой пытается понять, чего он хочет на самом деле. Начинается со смешных ситуаций, когда он идет в эротический магазин, чтобы купить какие-то сексуальные игрушки для себя и своей девушки. А заканчивается тем, что через свою сексуальность и эротичность он открывает собственное Я и выражает протест против каких-то мелких табу, которые существуют сегодня в беларусском обществе. Там есть такая сцена, когда милиционер заставляет его выйти из машины, потому что подозревает, что герой немножко выпил. И он начинает сопротивляться: почему я должен выйти, почему меня остановили, какое вы имеете право, покажите мне документы. То есть начинается все с эротики и секса, а заканчивается борьбой за свои права.

Пьеса имеет сложную структуру, она состоит из диалогов, которые напрямую не связаны с главной темой. Все ее смыслы – в языке, язык характеризует героя. А также фигура умолчания (этот прием также активно используется в пьесах других драматургов – например, Богославского). Фигура умолчания позволяет выражать герою свои желания и потребности на примитивном уровне, а затем он вдруг начинает высказываться как философ и политик в разговоре с этим милиционером…

Для меня пьеса «Человечки» является, с одной стороны, очень реалистической, где все сцены происходят в разных местах согласно реалистическому принципу. Но тематика и приемы, которые используются в этом тексте, очень модернистские. Они служат тому, чтобы обогатить и выявить героя.

Павел Пряжко – тоже важный для современной беларусской сцены драматург, но я не хочу на нем останавливаться, потому что это уникальное явление, и он очень сильно развивает модернистское течение. А мне бы хотелось рассказать о тенденции, о том, что преобладает в нашей драматургии, и, я думаю, может быть поставленным. Правда, бывает, что есть текст, и он тебя тронул и понравился, но нужен какой-то прием и режиссер, который смог бы его поставить. Это вообще главное правило: каждый текст должен найти своего режиссера.

Подходя к завершению, сформулирую мое основное суждение: в последнее время я вижу такую тенденцию, как совмещение элементов реализма и модернизма. То есть драматурги зачастую бессознательно используют приемы модернистской литературы, модернистского театра, чтобы совместить их с реалистическим направлением. И вообще можно сказать, что это одно из направлений модернизма, когда модернизм, чтобы выжить, начинает вступать в отношения с реализмом. Это очень интересно, и я не знаю, куда вырулит эта тенденция.

Думаю, что будущее беларусской драматургии – создание такого героя, который, с одной стороны, является традиционным с точки зрения реалистической драматургии, а с другой стороны, имеет черты, свойственные произведениям модернистского характера.

Нам важно поменять беларусского зрителя, чтобы он не боялся сталкиваться в театре со своими проблемами. Именно зрительское отождествление себя с героем или, наоборот, вхождение с ним в конфронтацию – это важный элемент, который позволит отказаться от консервативной, традиционной роли зрителя, пришедшего насладиться и отдохнуть. Театр тоже должен быть местом, где люди должны получать повод для рефлексии над тем, как они выстраивают отношения с окружающим миром, с членами своей семьи и т. д., и над тем, как они живут.

Страницы