Андрей Москвин
доктор филологических наук, доцент Варшавского университета. Сотрудник Кафедры межкультурных исследований Центральной и Восточной Европы Варшавского университета.
1,163  
ЛекцияБрест11 ноября 2015
Беларусская драматургия 20 и 21 века: в поисках героя
11 ноября 2015 года в Бресте, в рамках проектов Театр «Крылы Халопа» и «Европейское кафе – открытое пространство Европы» состоялась лекция Андрея Москвина «Беларусская драматургия 20 и 21 века: в поисках героя».

Страницы

Дискуссия

Вопрос из зала: У меня вопрос не столько про героя, сколько про зрителя. Как простой зритель может узнать о развитии театра в период 1920-30-ых годов? Есть ли какие-то источники?

Андрей Москвин: Я пишу об этой проблеме во вступлении к своей книге. К сожалению, те работы, что появились в 1980-е, не отвечают современным требованиям. Мне не хватает в них описания спектаклей. О спектакле нужно иметь определенное количество информации. Начиная от режиссерского текста (какие-то пометки, комментарии). Также нужно иметь большое количество рецензий, и, что очень важно, фотографии. Если моя книга будет переведена на беларусский язык к концу этого года, у вас будет описание самых важных, значимых работ.

Вопрос из зала: А рецензии были?

Андрей Москвин: Начиная с 1925-26 годов. Очень плохо с рецензиями до 1924 года, потому что театральная критика только зарождалась в Беларуси. Это были статьи, пересказывающие содержание пьесы, с пометками о том, как вел себя зритель: хлопал, ел или делал что-то еще во время спектакля. А серьезные статьи появились после создания Института Беларусской Культуры, который послужил основой для создания Академии Наук в 1929 году.

В будущем надо собрать все важные работы, которые были созданы в Беларуси. Что сделал я? Я собрал материал по всем архивам и по всем библиотекам – максимально, насколько это можно было сделать. Может быть, у кого-то в частных архивах есть какие-то материалы, но многое было уничтожено во время войны. Мне удалось посмотреть частный архив Санникова – он был одним из ведущих актеров витебского театра, потом работал в Минске. Его супруга, которая была намного его моложе, позволила мне посмотреть. Но там были только фотографии и все, никаких текстов. Мне пересказывали разные истории. Говорят, многое уничтожали, чтобы создать свою версию истории (она и отражена в трехтомнике 1980-х годов по истории беларусского театра). И война, и все эти события сильно повлияли на то, что сегодня нет материалов.

С витебским театром, конечно, проще, потому что у худрука, Сергея Розанова, сохранился архив, который сейчас находится в Москве. Этот архив можно изучать, смотреть. Конечно, каждый может изучать его под своим углом зрения. Например, там сохранились либретто и ноты ко многим спектаклям. Это были очень музыкальные спектакли. Я не знаю нот, я не прочел всего этого. Думаю, для человека, знающего нотную грамоту, это будет очень важно. Здесь есть возможности для исследователей.

Материалы минского театра, к сожалению, потеряны. Их и так было немного, а о том, что было утеряно, мы ничего не знаем. Когда вы возьмете Мейерхольда, то там огромное количество пометок, рисунков к тексту, какие-то замечания. Когда ты читаешь рецензию и видишь комментарии в его тексте, то сразу начинаешь фантазировать. Многие сцены описаны так детально, что ты можешь эту сцену додумать и дописать. В Беларуси этой работы не сделано, и частично это связано с отсутствием материала.

Вопрос из зала: Мой вопрос касается современных драматургов. Как в иностранных театрах, где ставят Пряжко, Богославского, Волкострелова, воспринимаются эти пьесы? Как новые классики беларусской драматургии? Имеют ли беларусскую идентичность герои, которые у них появляются? Как они воспринимаются за границей, в польских театрах, на территории бывшего Советского Союза?

Андрей Москвин: Существует разное зарубежье. То, что за границей на запад – это Европа. Любой текст, переведенный на иностранный язык – неважно, на каком языке, беларусском или русском он был изначально написан, – это беларусский текст. В Польше, в Германии – это беларусский автор.  В России это тоже беларусский автор, но если он пишет по-русски – значит, «он наш». Такая же проблема, как и с Алексиевич.

Для меня, как для исследователя, есть граница между Россией и Беларусью. Когда я анализирую эти пьесы, я ставлю их в более широкий контекст – традиции советского психологического театра, европейского.

Пряжко – это уникальное для меня явление. Он один с первых, кто стал очень сильно работать над языком. В его пьесах доминирует не сюжет, а язык. Если история и есть, то она рассказана так, будто ничего не происходит. Одна из его лучших пьес – «Жизнь удалась», где герои находятся в одном и том же состоянии, а то, что они делают – повторение одних и тех же событий. И главное – это понять это состояние, передать это настроение, что тоже очень характерно для модернизма: создать прием, который бы отражал состояние человека. Когда читаешь пьесы Пряжко, понимаешь, что человек барахтается, не может найти выхода, потому что куда бы он ни обратился – он видит отторжение. Потом он начал экспериментировать. Его драматургия – это эксперимент и над театром, и над зрителем…

Вопрос из зала: Получается, что современный беларусский герой не имеет ярко выраженных черт беларусскости?

Андрей Москвин: Да! Я заметил отказ от того национального, которое было характерно для беларусских пьес в 1920-е, больше в 1922-24-е годы. Сегодня герой – чаще всего молодой или средних лет. Когда я перечитывал пьесы, я понял, что никто на хочет создать беларусского старика.... Отсутствие национального способствует тому, что эти тексты легко воспринимаются любым театром во всем мире. Даже в этом польском спектакле нет беларусскости. Там есть деревня, где происходит действие, но это легко считывается как польская деревня. Там нет никаких отсылок к беларусскости.

Вопрос из зала: У меня вопрос по поводу беларусского зрителя. Существуют ли вообще способы как-то работать с беларусским зрителем, чтобы он перестал воспринимать театр как развлечение и отдых? Может, есть опыт в польском театре, который можно было бы перенять?

Андрей Москвин: Польская театральная история другая, и польский зритель другой. Он как раз очень любит острое. И у него всегда есть выбор. В Варшаве есть театр «Комедия»,  где зритель может посмеяться, если ему не нужны модернистские завороты. И есть театр Варликовского, где зритель понимает, что его не будут гладить по головке, что ему будут показывать жесткую правду о современной жизни, об истории прежде всего. Польский зритель уже приучен в основном и не ожидает только развлечения.

Есть театры, которые хотят создать диалог со зрителем. Не столько воспитать, сколько показать, что то, что они показывают в пьесах, перекликается с жизнью. Устраивают разговоры со зрителями, лаборатории. Если спектакль начинается в семь часов, то в пять часов предлагают зрителям, всем желающим, принять участие в лаборатории (и это входит в стоимость билета).  С психологом, с терапевтом, художником проигрывают какую-либо ситуацию. И ты уже подготовлен, входишь в пространство спектакля и по-другому все воспринимаешь. Это театр «Студия» в Варшаве, например.

Для меня яркий пример – японская школа, где очень сложные жизненные ситуации проигрываются с детьми. Ситуации из жизни взрослых. Дети понимают, что в жизни может быть не только очень хорошо, но и плохо. И что такое плохо.

Когда я жил в общежитии в Варшаве, дама на рецепции всегда читала хроники. Я ее спрашивал, зачем она постоянно читает хроники. А она сказала, что там есть разные истории, а она должна знать, что может произойти в жизни. Что-то в этом есть: подготовленность к тому, что может произойти. Театр, конечно, не ставит именно такой цели, здесь важно выйти на уровень обобщения, уровень метафоры.

Сегодня отражением того, с чем мы имеем дело, является постмодернизм. Во-первых, очень сильно влияние массовой культуры. И плюс виртуальность. Массовость и виртуальность – это очень важные элементы, которые позволяют нам жить тем, чем мы хотим. Сегодня мы сами можем создать некую игру и некий мир. Эти два элемента сильно изменили театр и то, что происходит в культуре и литературе в целом. Не учитывать их нельзя. Я думаю, что беларусскими драматургами это не учитывается пока, российские делают это более успешно. И здесь я вижу большие возможности для беларусских драматургов.

Вопрос из зала: Обращаете ли вы внимание как исследователь на виртуальную пьесу, которая во многом любительская? То есть на те платформы, которые дают возможность любительской пьесе стать весомой. Как, например, те, что создает Свободный Театр?

Андрей Москвин: Вы меня подтолкнули как раз к тому, чтобы порассуждать об этом две минутки.

Во-первых, в этом театре есть режиссер Владимир Щербань, без которого Свободный Театр не был бы возможен. И то, что он сейчас исповедует, – это, конечно, модернистский и постмодернистский театр. Он ищет способы, чтобы эти пьесы были поставлены совершенно иначе, чем в беларусской традиции. Он начинал у Раевского, который долго был худруком театра Янки Купалы. Он дал ему возможность поставить, наверное, около пяти спектаклей. Это была классика, европейская и русская. Он прошел этот этап работы в традиционном реалистическом и психологическом театре. И выбрал другой путь. Это постмодернистский театр, где цель – не пересказать идею, а придать другие смыслы, другое содержание, дополнить ее.

Я вижу потребность Володи Щербаня включить беларусскую драматургию в европейский контекст. Может, они выпустят на DVD свои спектакли, и мы сможем их посмотреть. Прежде всего на опыт работы с беларусской драматургией. Я включил часть пьес из их лаборатории в третий том, который я назвал «Молодые и гневные». Они совершенно не идеальные. У них странные герои. Но Щербань это видит и дает пьесам жить в какой-то иной форме. Думаю, что он дополняет их новыми содержаниями, чтобы включить в европейский контекст. Это очень важная работа.

Страницы