Ирина Жеребкина
Доктор философских наук, профессор Харьковского национального университета им. В.Н. Каразина, главный редактор журнала «Гендерные исследования» (с 1998 года), директор Харьковского центра гендерных исследований (с 1994).
1,256  
ЛекцияМинск25 ноября 2015
Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?
25 ноября 2015 года в Минске, в рамках проекта «Европейское кафе – открытое пространство Европы» состоялась лекция Ирины Жеребкиной «Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?».

Страницы

Ирина Жеребкина: Впервые эту тему я попыталась проанализировать достаточно давно — в книге «Гендерные 1990-е, или Фаллоса не существует» ( СПб: Алетейя, 2003). Поэт Тимур Кибиров отреагировал и на название, и на содержание, написав стихи: «Боже, чего же им всем не хватало?/ Словно с цепи сорвались!/ Логос опущен. Но этого мало —/ вот уж за фаллос взялись!» Основным тезисом книги был тезис о том, что гендерные исследования в бывшем СССР возникли в рамках дискурса либеральной демократии. И что в большой степени это была реакция на заказы как, во-первых, новой «перестроечной» власти в позднем СССР, так и, во-вторых, начавших работать на постсоветских территориях иностранных фондов.

На мой взгляд, это был не марксистский, не постмодернистский феминизм или какой-либо ещё из известных на Западе видов феминизма. Это был именно либеральный феминизм. Во всяком случае, так он возник в России и Украине. В Украине это был националистический феминизм. Но что такое националистический? Это феминизм, который связан с построением буржуазного национального государства. Если это национальное, значит, всегда буржуазное государство, формирующееся в процессе того, что называется нациостроительством. Это процесс, который имел место более двухсот лет назад в период буржуазных революций в Европе и который после распада СССР добрался и до нас. Такой разновидности, как марксистский феминизм, во время и после распада СССР не существовало. Единственный человек, которая маркировала себя как марксистская феминистка в постсоветской ситуации, была Елена Гапова, которая была основательницей и директором Гендерного центра в Минске.

В России гендерная проблематика возникла ещё в 1989 году, когда в журнале «Коммунист» появилась статья «Как мы решаем женский вопрос». Вышла она по заказу Совета министров CCCP в русле новых, «перестроечных» веяний власти: мол, мы забыли актуальную после революции 1917 года женскую проблематику, давайте поэтому – коль мы совершаем новую революцию, т.е. «перестройку» — её вернём. Авторами статьи были Наталья Захарова, Анастасия Посадская и Наталья Римашевская. Все они работали в институте народонаселения АН CCCP. Именно там и возник первый гендерный центр в бывшем СССР — Московский Центр гендерных исследований, директором которого была Анастасия Посадская.

Что касается марксистского феминизма, то я лично уже позже в феминистских рассылках или круглых столах читала у Елены Гаповой, что она себя маркировала как марксистскую феминистку на фоне той либеральной идеологии, которая возникала после крушения СССР. Но опять же, надо прочитать тексты, чтобы понять, соответствует ли такая самомаркировка их содержанию. Я не читала тексты Елены подробно, чтобы говорить о том, какой это был тип марксизма (скажем, делалась ли ставка на понятия пролетарской революции и диктатуры пролетариата или нет). Вспомним, что именно с этими понятиями связывался и на Западе, и в СССР сталинизм.

В то же время как бы в скобках хотелось бы напомнить, что для любой разновидности феминистского дискурса определяющим является влияние Мишеля Фуко на феминистский понятийный аппарат и само понятие дискурса: дискурс — это телесные практики. Поэтому когда я буду говорить о дискурсе, то именно в таком его понимании – как телесные практики, когда нет разделения между телесным и нетелесным. И в этом контексте мне кажется, что феминистский дискурс до сих пор остаётся либеральным в странах бывшего СССР.

Что касается меня, то на меня в своё время большое влияние оказала американская теоретик феминизма Зилла Айзенстайн (Zillah Eisenstein), которая занималась также вопросами национализма в Восточной Европе и «третьем мире». После крушения СССР мы, жители СССР, как раз очень боялись марксизма, который для нас ассоциировался со сталинизмом и массовым насилием. И вдруг я обнаруживаю тексты, где вместо ставки на буржуазный индивидуализм используется марксистская идеология солидарности. Когда я при личном знакомстве в Корнельском университете (Cornell University) сказала Зилле, что в наших странах с марксизмом связан сталинизм, она напомнила мне, что существуют разные формы марксизма и что просто надо искать.

В Зилле мне понравилось тогда то, что она была критиком либерального феминизма и вообще либеральной идеологии из-за «методологического индивидуализма». Что такое либерализм, если совсем просто? Это рыночная экономика, конкуренция, это понимание субъективности как «атомарной». «Атомарная» субъективность — это субъективность, которая находится в конкурентном отношении с другими. И вот эта конкурентность, атомарный тип субъективности, ведёт к вопросу, как на этом фоне можно говорить о солидарности – то есть о том, что сегодня для нас является основной темой обсуждения.

Мне кажется неслучайным, что когда после крушения СССР в рамках дискурса либерализма образовались гендерные центры (где-то раньше, где-то позже), говорить о солидарности, на мой взгляд (возможно, очень неправильный, но тем не менее), было очень сложно, потому что если мы выступаем как производители нового типа товара, феминистского товара, то мы оказываемся в отношениях конкуренции. И вопрос о солидарности в этом смысле очень сложный. А марксизм, собственно говоря, как вы знаете — это дискурс, который развивал идею солидарности, а именно пролетарской солидарности, в отличие от других типов дискурсов феминизма, например, постмодернистского феминизма. Если вы вспомните, то для постмодернистского феминизма решающей была концепция différance Деррида, когда в старой дилемме равенства и различия ставка делается на различие, а вопрос о равенстве не актуален.

Надо было действительно искать методологию. В результате для меня в тот момент, когда я искала методологию и отказалась от методологии постмодернизма и психоанализа, на которые я ориентировалась до встречи с Зиллой Айзенстайн (их я попыталась проанализировать в книге «Прочти моё желание...». Постмодернизм. Психоанализ. Феминизм, Москва: Идея-Пресс, 2000), появилась методология, которая показалась открывающей новые возможности именно для феминизма. И она называется постмарксизм, который, кстати, тоже критикует дискурс либерализма из-за онтологии индивидуализма. Поэтому сегодня я постараюсь рассказать, насколько феминизм как дискурс, на мой взгляд, близок к дискурсу постмарксизма. Не марксизма и не либерализма, а постмарксизма.

Прежде всего, кто такие постмарксисты? Это так называемая Эссекская школа, основателем которой в университете Эссекса (Essex University) в Колчестере в Великобритании являются Эрнесто Лаклау (Ernesto Laclau) и его бывшая жена Шанталь Муфф (Chantal Mouffe), известная феминистка и политический теоретик. Лаклау — аргентинец, был учеником Лакана, долго жил в Париже. Известен тем, что был борцом с диктатурой Перона в Аргентине, активистом и политическим консультантом. Потом стал получать образование в Европе и, в конце концов, добился того, что в университете Эссекса была основана программа, которая называется «Идеология и дискурс-анализ». В этой программе со дня основания они подчёркивали именно понятие постмарксизма и только позже, после написания целого корпуса книг и легитимировав это понятие, сделали основным понятие дискурса теории в дискурсе постмарксизма. Вы знаете, что многие западные интеллектуалы после революции 1917 года были очарованы марксизмом и Советским Союзом как обществом свободы и равенства, которых ни монархические, ни буржуазные общества не знали. Запад был очарован Советским Союзом фактически до тех пор, пока не стало известно о процессах 1930-х годов в СССР. И вот тогда из-за страха перед репрессиями и массовым насилием возникают предпосылки для появления постмарксизма (в частности, Антонио Грамши). Постмарксизм Лаклау и Муфф возникает во многом с опорой на методологию постмарксизма Грамши.

Мне в то время постмарксизм показался достаточно интересным дискурсом именно потому, что его можно связать с феминизмом. Я объясню, почему. Но до этого хотелось бы сказать, что для меня важно было в рамках критики идеологии либерализма и капитализма увидеть картину советского как более сложного, гетерогенного феномена – в отличие от того, как его обычно трактуют западные советологи. Благодаря Владимиру Буковскому, который при обмене его на Луиса Корвалана на вопрос «А сколько диссидентов в СССР?» ответил: «250 миллионов!» (фактически, всё население СССР – вспомните хотя бы ваших родителей: кто из них не критиковал существующий строй?) — я использовала для характеристики СССР термин «антисоветское советское». Потому что, как я пыталась доказать в книге «Это сладкое слово… Гендерные 60-е и далее» (СПб: Алетейя, 2012), даже для советской номенклатуры любого уровня идеалом был западный капитализм. Все мечтали о западной одежде, музыке, кино, еде и западном стиле жизни. В частности, в книге Сьюзан Бак-Морсс (Susan Buck-Morss), «Dreamworld and Catastrophe. The Passing of Mass Utopia in East and West», доказывается, что нет разницы между советской и американской массовыми культурами.

Эта любовь, это стремление к западному капитализму привело к тому, что мы сейчас имеем в наших странах, – к неолиберальному капитализму. Капитализм был и до сих пор является для советских и постсоветских жителей тем, что в психоанализе называется jouissance (наслаждение). Отсюда использованный мною термин «антисоветского советского» для доказательства того, что именно идеология либерализма (и индивидуализма) с её стремлением в капитализм была доминирующей в позднем советском периоде.

В контексте введения понятия советского антисоветского в этой же книге я пыталась напомнить, что феминизм появляется не после распада СССР, а в Советском Союзе. Речь о феминистской группе, издавшей журнал «Мария» (1980), которая возникает в Питере в среде питерского андеграунда. Её представляли Татьяна Горичева, Наталия Малаховская, Татьяна Мамонова и Юлия Вознесенская. Они, во-первых, опирались на онтологию множеств вместо онтологии индивидуального, принятого в среде позднесоветского андеграунда. Во-вторых, именно по этой причине возникли не под влиянием деятелей андеграунда, но скорее вопреки их методологическому индивидуализму с его ставкой на индивидуальную творческую субъективность (хотя от западных славистов я часто слышу, что поскольку Горичева была женой Кривулина, то чуть ли не под влиянием Кривулина и возникает феминизм первой волны в СССР). На фоне этого общепринятого суждения моим тезисом после переписки с членами группы является тезис о том, что первая феминистская группа в СССР возникает самостоятельно — что называется, из ничего. Казалось бы, не было никаких объективных предпосылок. Тем не менее группа возникает, а буквально через год их высылают из СССР.

От западного феминизма, ставшего к тому времени мейнстримом, феминистки первой волны в СССР отличались своей религиозностью. Все вы знаете, что в поздний советский период в противовес советской власти были сильны оккультные практики (йога, например), которые были практиками борьбы с советской властью. (маму Ани Альчук, например, отправили в ссылку на Сахалин именно за то, что она занималась йогой). То есть любые перверсивные практики тогда были очень в цене — впрочем, как и в любой неофициальной культуре, в любом андеграунде. Вот в этот момент православие и разные типы религий, их микс — и буддизм, и католичество (у Малаховской, например) — являлись формами сопротивления атеизму советской власти. Естественно, что западные феминистки не могли понять это измерение религиозности: для СССР это было измерением борьбы с властью, противостоянием власти, а для западных феминисток религиозный дискурс воспринимался как патриархатный.

Иначе говоря, это был особый тип феминизма, который ни в коем случае нельзя осуждать как нечто «отсталое», «патриархатное» по сравнению с западным феминистским дискурсом. Члены группы «Мария» осуществляли критику патриархата на языке, который не был академическим, к которому мы сегодня привыкли, ориентируясь на западный академический язык. Это была низовая, спонтанная и творческая практика ощущения неравенства, которую они выражали на том языке, который им был доступен. Собственно, такой вид деятельности похож на те, которые мы видим у молодого поколения феминисток в бывшем СССР, которые занимаются, например, искусством и отказываются от языка западных теорий. Такие феминистские стратегии близки к тому моменту в философии, когда заканчивается постмодернизм и начинается его критика. Особенно ярко это начал и продолжает делать Ален Бадью (а затем, на мой взгляд, Бернард Стиглер), который, как вы помните, критикует своих учителей-постмодернистов Делёза и Фуко. Бадью, как вы знаете, учился у Делёза, но не ходил на занятия, чтобы не поддаваться влиянию Делёза.

Бадьюанская критика сродни, как мне кажется, тому перевороту, который мы можем применить к современному молодому феминизму в странах бывшего Советского Союза. Помните, за что Бадью критикует Делёза и Фуко? Не будем забывать при этом, что Делёза наравне с Фуко рассматривают на Западе как методологов феминистской теории. Внимание Делёза к женской номадической субъективности берут на вооружение Рози Брайдотти (Rosi Braidotti) и другие делёзианские западные феминистские теоретики, такие как Элизабет Гросc (Elizabeth Grosz), например. Брайдотти и Гросс, наверное, самые известные из феминистских делёзианок. С Фуко и Делёзом связана феминистская теория, которую мы в 1990-е, после крушения СССР, начали активно заимствовать у Запада, в отличии от группы «Мария», которая изобретала собственный, можно сказать, постколониальный язык феминистской теории.

Страницы