Ирина Жеребкина
Доктор философских наук, профессор Харьковского национального университета им. В.Н. Каразина, главный редактор журнала «Гендерные исследования» (с 1998 года), директор Харьковского центра гендерных исследований (с 1994).
1,693  
ЛекцияМинск25 ноября 2015
Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?
25 ноября 2015 года в Минске, в рамках проекта «Европейское кафе – открытое пространство Европы» состоялась лекция Ирины Жеребкиной «Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?».

Страницы

Итак, за что Бадью критикует Делёза? Если Фуко в своё время написал предисловие к книге Делёза, указав, что Делёз является самым антифашистским философом, критикуя иерархии, критикуя систему доминации/подчинения, то Бадью Делёза называет «фашистом». Почему? Бадью считает, что те практики сопротивления, которые в философии предлагали Делёз и Фуко (а феминистские практики — это тоже практики сопротивления), являются практиками, которые присущи только привилегированным субъективностям, наделённым способностью к сопротивлению. Помните, тот же Фуко пишет о маргинальных группах, использует само понятие маргинальные практики сопротивления: к ним относятся заключённые, сексуальные меньшинства, безумцы, дети, та же кэрролловская Алиса или алкоголик Фицджеральд. Бадью говорит, что его позиция в том, что «событие» и практики сопротивления как события могут происходить с любым/ой, каждым/ой, а не только с привилегированными субъективностями. Бадьюанское «событие» может переживать каждый – на уровне тех модусов бытия, которые называет Бадью: на уровне модусов любви, науки, искусства и политики. В этом смысле позиция Бадью наиболее близка позициям современной теории и практики феминизма, состоящим в том, что каждый и каждая может, во-первых, пережить любовь и, во-вторых, каждый/ая имеет доступ к знанию, искусству и политике. Такова же и теория революции Бадью, которую способны пережить каждый и каждая независимо от пола. Она, мне кажется, очень близка к тому повороту, который происходит сегодня в современном постсоветском феминизме, в отличие от феминизма 1990-х годов, то есть это уход от либеральных идеологии и практики к левым. Если вы помните, Бадью называет себя коммунистом, и для меня очень интересна эта связь левых дискурсов с дискурсами феминизма, в отличие от дискурсов либеральной демократии, где институт представительства не позволяет состояться бадьюанской онтологии множества, делая ставку на представительные, фактически привилегированные субъективности. Именно поэтому сейчас мне интересны дискурсы коммунизма и марксизма, которые сегодня очень популярны на Западе не только в философии, но и в феминизме. А у нас по-прежнему преобладает дискурс либерализма.

Компромиссным решением для меня среди всех феминистских дебатов был выбор дискурса, который назывался дискурсом постмарксизма, тем более что Шанталь Муфф — одна из самых известных феминистских теоретиков на Западе. Она интересна и тем, что одновременно занимается политикой и теорией искусства, то есть объединяет в себе достаточно много ипостасей. А основателями школы постмарксизма, напомню, являлся интеллектуальный союз Лаклау и Муфф.

Почему постсоветские либеральные феминистки отказывались от дискурса марксизма в период распада и после распада СССР? Была такая известная дискуссия, когда Деррида выпустил книжку «Призраки Маркса», которую критиковали философы марксистской направленности: Терри Иглтон, Гайатри Спивак и др. По их мнению, Деррида, исследуя марксизм, обращается к практикам, названным его противниками «марксизмом без марксизма», когда «полнота классовых идентичностей классического марксизма оказалась замещённой». Однако Лаклау и Муфф в этих дебатах поддерживают как раз Деррида. Почему? Потому что, как и многие западные интеллектуалы, они – если позволите мне эту метафору —  «испугались» этих понятий классовых идентичностей и, соответственно, понятий классовой борьбы, пролетарской революции и диктатуры пролетариата, «испугались» сталинизма и массового насилия. Поэтому вместо понятий «полноты классовых идентичностей» и понятия классовой борьбы, где присутствует деление друг—враг (которое, как вы знаете, ввёл Карл Шмитт, считавший, что вообще нет политики без этой бинарной оппозиции), постмарксисты Лаклау и Муфф предлагают то, что они называют гегемонистскими идентичностями, сформированными через так называемое недиалектическое опосредование.

Если мы вспомним Гегеля, то у него снимаются противоположности. У Канта так и остаются антиномии, которые не имеют снятия. А Гегель, как критик Канта, снимает противоположности. Что касается дискурса постмарксизма, то у его представителей нет этого гегелевского снятия, которое ведёт к какой-либо гармонии. Они исследуют гегемонистские, а не классовые бинарные оппозиции, которые выходят за рамки оппозиции друг—враг. Понятие гегемонистских идентичностей они берут у Грамши. Но что значит, что они являются гегемонистскими? Здесь появляется такое  пугающее слово — гегемония, хотя, на самом деле, у него более сложная коннотация, чем та, которая для жителей бывшего СССР давно уже стала пугающим шаблоном.

Как попытки постмарксизма выйти за пределы шмиттианской оппозиции друг—враг связаны с феминизмом? Но ведь феминизм так же решает вопросы насилия/ненасилия: либо мы принимаем бинарные отношения классовой борьбы и логики «диктатуры против диктатуры» или ищем формы ненасильственного взаимодействия, в пределе – солидарности. В то же время, Лаклау и Муфф акцентируют понятие негативности. Негативность для ищущих измерения ненасилия феминисток означает, что при всём их стремлении к солидарности, в её случае также нет никакого диалектического опосредования, снимающего оппозиции и приводящего к синтезу, как у Гегеля, то есть к той самой феминистской солидарности, теоретические основания для которой мы так хотели бы найти. Тогда мы могли бы сказать, что у нас в бывшем СССР может быть феминистская солидарность, а на самом деле, когда я говорю о 1990-х, я не знаю, была ли солидарность тогда и можно ли говорить о феминистской солидарности сейчас. Сегодня существует много различных феминистских групп в странах бывшего СССР. Но сказать, что они находятся в отношениях гегельянского синтеза, снятия противоречий между собой, мы не можем. Может быть, Ирина Соломатина подтвердит, что существует множество феминистских групп на территории бывшего СССР, которые выбирают партикулярные проекты и поэтому сложно связываются между собой, находят какие-то точки соприкосновения.

На этом фоне теория постмарксизма с её понятием гегемонистских идентичностей мне казалась важной потому, что в ней с одной стороны нет вот этого гегелевского синтеза, тем не менее, с другой стороны в этой ситуации как раз и возможен вопрос о феминистской солидарности. Представитель той же Эссекской школы Оливер Маршар (Oliver Marchart) вводит понятие постфундационализма (Post-Foundationalism) и критикует не только Делёза, но и Негри и Хардта за поиски ими синтеза или гармонии и отрицание негативности. Он считает, что такие философские логические схемы чреваты фашизмом или тоталитаризмом как идеологиями. Поэтому он обвиняет Делёза — так же, как это делает Бадью — в фашизме и тоталитаризме (разницы нет, так как имеется в виду тоталитаризм не как общественный строй, а как способ мышления). Именно поэтому Маршар использует понятие негативности, которое не снимает антагонизма между гегемонистскими идентичностями, но и не ведёт к практикам массового насилия. Что даёт понятие негативности? Оно не позволяет достичь ни полного присутствия, если вспомнить понятие присутствия у Деррида или Хайдеггера, то есть того, что называется тотальностью; ни полного отсутствия, того, что Лакан связывает с радикальной нехваткой. И здесь возникает проблематика, которая очень важна, как мне кажется, для феминизма — проблематика универсального и партикулярного.

Почему она важна? Потому что западный феминизм пережил кризис после того, как закончилась эпоха постколониализма. Появился постколониальный феминизм, который начал критиковать западный феминизм за универсализм — универсализм так называемых белых женщин среднего класса. Постколониальные теоретики, поскольку не вписываются в категорию универсального, начинают предлагать проекты партикуляризма, которые не должны подпадать под «вашу» категорию универсального. Так начался постколониальный феминизм. Но что тогда происходит? Тогда понятие партикулярного в феминизме становится важнее понятия универсального. А если оно важнее, то о какой солидарности можно говорить? Если появляется множество партикулярных проектов, связанных с разными видами угнетения, то как можно говорить о практиках солидарности, когда каждая из этих партикулярных позиций сосредоточена на партикулярном, которое не соотносится с универсальным. Как можно строить тогда сети и сообщества неконкурентного, неатомарного политического взаимодействия?

Так называемый партикуляризм, потеря того, что называется измерением универсального, действительно ведёт к проектам угнетённых, каковыми и являются феминистки из постсоветских стран, то есть мы с вами. С одной стороны нам надо строить свои, очень партикулярные опыты, но с другой стороны получается, что этот партикуляризм полностью теряет измерение универсального, а значит искомое нами сегодня измерение феминистской солидарности. Парадокс тут в том, что поскольку мы все находимся внутри феминистского дискурса и практик, мы хотим солидарности. А как её достичь, непонятно. То, что я пытаюсь описать, это попытка сказать о том, как возможна эта солидарность. Какие типы артикуляции возможны в этой связи.

Итак, постмарксизм. Ещё назову фамилии, кроме Лаклау и Муфф, это ведь целая школа. Итак, это Оливер Маршар, о котором я уже говорила, это Алетта Норваль, Дэвид Хауарт, Джейсон Глинос, Яннис Ставракакис, Ларс Тондер и Лассе Томассен. До недавней смерти Лаклау это была одна из самых сильных в мире программ по политической теории. Туда приезжали преподавать и Жижек, и Деррида, и Батлер, и другие известные философы. Это факультет политических наук (Department of Government), который считается самым сильным в Англии. Но программа Лаклау и Муфф находится внутри факультета и несколько отдельно, потому что факультет политических наук — это всё-таки позитивистский факультет. А программа построена на достаточно сложной теории постмарксизма, если вы заметили. Там достаточно сложная понятийная система. Они пытаются избежать однозначности как марксистской, так и постмодернистской. То есть там вырабатывается своя, достаточно интересная теория.

Выше я назвала понятие гегемонистских идентичностей, которое Шанталь Муфф переносит в феминизм. Что такое гегемония? Это не так жутко, как мы привыкли думать. Слово гегемония звучит для нас как подавление, да? А на самом деле Лаклау и Муфф интерпретирует теорию гегемонии не как теорию доминации или грамшанской гегемонной борьбы, а как теорию онтологической лакановской узловой точки, обеспечивающей всегда контингентный и не подлежащий позитивизации лакановский финальный шов, suture. Финальный шов — это понятие Лакана, которое не означает, что что-то становится тождественным. Напротив, оно означает разрыв, то есть существование несоразмерного. Что значит понятие универсального в этом смысле? Универсальное вводится в понятие шва у Лакана, когда нет слияния или тождества, что было бы фашистским вариантом. Речь идёт скорее о сартровских так называемых группах-в-слиянии или автономистских левых группах. Кстати, грань между фашистским типом равенства и равенством в смысле феминистской солидарности очень тонкая, и её надо объяснять. Надо допустить всё-таки категорию различия в то, что Ханна Арендт называет единомыслием, когда она анализирует нацизм. Отсюда были такие попытки, связанные в основном с Деррида, ввести в философию категорию различия. Философский дискурс, в отличие от дискурсов тотальности, синтеза, и предназначен для того, чтобы найти такие различия и противоположности, которые не подлежат диалектическому гегельянскому снятию. Поэтому эта тенденция ближе к философии Канта, если обратиться к классике, а не к Гегелю.

Теория гегемонии в этом смысле — это то, что Лаклау и Муфф называют гегемонистским парадоксом. Здесь важно не первое понятие — гегемонистский, а понятие парадокса, свойственное, на мой взгляд, современным феминистским практикам и в бывшем СССР. Потому что с одной стороны их желание обусловлено поиском какого-то собственного, очень неповторимого партикулярного языка и артикуляций, а с другой стороны новые феминистские практики теряют то, что действительно называется солидарностью. Потому что, если мы говорим на очень разных, партикулярных языках, то как мы можем понимать друг друга? И вот здесь возникает то, что Лаклау и Муфф называют гегемонистским парадоксом — когда они так оригинально и даже элегантно выходят из этой теоретической ловушки между партикулярным (различием) и универсальным (равенством). Состояние гегемонии Лаклау и Муфф определяется через несоразмерность, несоизмеримость партикулярного и универсального в ситуации, когда партикулярность берет на себя функцию представительства универсальности, радикально несоизмеримой с партикулярностью.

Многие феминистские группы сегодня, особенно молодёжные, выступают как партикулярные, те, кого Делёз в своё время назвал «ложным претендентом». Они берут на себя функции особой партикулярости, неповторимости, таких вот «ложных претендентов». Это называется, скажем, сепаратистский феминизм – если они определяются по критерию сексуальности. Попробуйте говорить о солидарности, когда вы будете иметь дело с этими группами. Вы всегда будете встречаться с тем, что есть конфликты, и солидарности здесь не будет, скажем, между гомосексуальностью мужской и женской. Будучи партикулярным, каждый будет претендовать на универсальную функцию представителя феминизма. И, наверное, если кто-то связан с феминистскими практиками, сталкивался с тем, что если вы попадаете в какое-либо феминистское сообщество, вам говорят: «Вот мы такие здесь неповторимые, и больше никто, кроме нас, не делает лучше то, что мы делаем. И мы не хотим быть с другими, потому что мы отдельные, то есть партикулярные. Мы не хотим этого общего, потому что тогда мы исчезнем. Наша автономность, наша уникальность… они исчезнут». Скажем, в Украине сейчас есть люди, которые живут на западе и на востоке страны и которые не могут понимать друг друга, потому что одни из них сепаратисты. Сепаратисты у нас, как известно, на Донбассе. А то, что называется сепаратистский феминизм, наоборот, находится в Киеве, где больше, чем на востоке и на западе страны, ЛГБТ-групп, связанных с негетеронормативной сексуальностью, и они себя маркируют как сепаратисты. То есть сепаратисты по критерию сексуальности у нас в Киеве, а сепаратисты по критерию формальной политики у нас на Донбассе. Более того, говорить о солидарности ЛГБТК-групп тоже сложно. Будучи партикулярным, каждый будет претендовать на универсальную функцию представительности феминизма. И вопрос опять, как здесь искать солидарности?

В этом смысле Лаклау и Муфф и определяют гегемонистский парадокс, что есть вот такая диалектика несоразмерности (особенно если вспомнить понятие синтеза Делёза или понятие апории, идущее из античности), когда несоразмерное, скажем, универсальное и партикулярное, оказались вместе. Почему мне это кажется важным? Потому что для меня стоит вопрос, как возможна солидарность, как возможно, чтобы это различное оказалось вдруг солидарным? И в этом смысле в своё время мне казалось, что диалектика постмарксизма полезна для феминизма тем, что она наряду со ставкой на партикулярное (логику различия) удерживает баланс с универсальным (логикой эквивалентностей), что собственно и делает возможным сам разговор о солидарности в современном феминизме не только в бывшем СССР, но и на Западе. Насколько мы сможем сохранять постмарксистскую несоразмерность партикулярного и универсального в феминизме, настолько мы сможем находить примеры практик, которые называют практиками солидарности в наших странах. И не только в наших, но и на Западе.

Страницы