Ирина Жеребкина
Доктор философских наук, профессор Харьковского национального университета им. В.Н. Каразина, главный редактор журнала «Гендерные исследования» (с 1998 года), директор Харьковского центра гендерных исследований (с 1994).
1,636  
ЛекцияМинск25 ноября 2015
Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?
25 ноября 2015 года в Минске, в рамках проекта «Европейское кафе – открытое пространство Европы» состоялась лекция Ирины Жеребкиной «Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?».

Страницы

Дискуссия

Ольга Шпарага: Спасибо большое, было очень много идей. На правах модератора я бы хотела начать с либерализма, с которого Вы начинали. И у меня такой вопрос для размышления, у меня тоже нет ответа на этот вопрос. Не является ли эта категория более широкой и сложной? Вы упоминали такие категории, как партикулярность, уникальность, индивидуальность, автономия. Все эти категории связаны с либерализмом. Упоминался Кант, также в позитивном смысле. Если посмотреть, как либеральный проект возникал некогда в Европе, то он противопоставлял себя патернализму, государственному патернализму, другим формам патернализма, и ключевой, на мой взгляд, была не идея конкуренции, а идея индивидуальных свобод и индивидуальных прав. И если мы посмотрим на одного из первых либеральных философов, Иммануила Канта, то он как раз говорит не только о конкуренции, но и о том, что есть кроме конкуренции, что связывает индивидуальные свободы. Это принцип публичности, принцип взаимоуважения. То есть, на мой взгляд, в либерализме заложено то основание, из которого в конечном итоге и марксизм вырос — через отрицание, дополнение, через Гегеля, который осуществляет снятие, опять возвращаясь к новой форме патернализма. Это такая гипотеза. И если посмотреть на наше пространство, можем ли мы обойтись марксизмом и постмарксизмом без вот этих ключевых идей индивидуальных свобод, взаимоуважения, публичности? Откуда тогда у нас возьмётся потенциал для введения категорий партикулярности, уникальности, индивидуальности? И сегодня, мне кажется, постмарксизм всё-таки либерализм включает, но в таком сложном виде — через критику, снятие. А его оппонентами являются патернализм, консерватизм, либертарианство, неолиберализм в экономическом смысле. Можем ли мы всему этому — патернализму, консерватизму, экономическому неолиберализму – противостоять, опираясь только лишь на марксизм, не учитывая тех оснований, которые когда-то были заложены философией Канта и других авторов?

Ирина Жеребкина: Я говорила не о марксизме, а о постмарксизме всё-таки. Сейчас я пытаюсь отказаться от теории постмарксизма, но здесь я пыталась именно о ней говорить, не о марксизме. Что касается категории взаимоуважения, то мне она кажется проблематичной, будучи сугубо идеологической. Власть предержащие всегда использовали эту категорию. Вот Сталин говорил «братья и сестры», такое взаимоуважение. Это чистая риторика, а риторика всегда очень эффективна. Почему фашистская риторика (как и любая другая) так эффективна? Потому что это всегда ложь, а ложь эффективна. Неслучайно о взаимоуважении так много говорили всегда в самых репрессивных режимах. Я бы эту морализаторскую категорию заменила на более теоретически внятную именно из-за её двусмысленности — категорию признания, введённую Гегелем в «Феноменологии» в 4-й главе о диалектике господина и раба. Новую моду на эту имеющую внятные теоретические основания категорию ввёл, как известно, Кожев. К теоретикам признания относятся Левинас, Иригарей. Благодаря им мы можем не попасть в ловушки морали и морализаторства вместо опытов мышления.

Ольга Шпарага: И на чем тогда базируются наши неконкурентные взаимоотношения, если взаимоуважение мы убираем?

Ирина Жеребкина: С одной стороны в этой лекции я предложила говорить об онтологическом антагонизме, который не позволяет нам забывать о наших противоположностях и различиях, о гегемонистской борьбе вместо классовой. С другой стороны в то же время я предложила учитывать в феминизме то, что в теории постмарксизма называется «гегемонистским парадоксом» — ставкой на партикулярное, когда универсальное при этом тоже не убирается. Универсальное тогда, в отличие от классических универсалий философской традиции, оказывается «партикулярным универсальным» (как назвал эту логическую структуру Лаклау). Иначе мы распадёмся на партикулярности, без общего, значит, не будет возможности изменить общества гендерного неравенства. И мне кажется, что это та логика, которой можно следовать в практиках. И она не является идеологической. Скажем, власть предержащие такую логику никогда не освоят. Они могут говорить как раз о любви, о взаимоуважении… Очень много могут говорить об этом…

Ольга Шпарага: На чем эта логика базируется? Когда мы говорим о солидарности, мы думаем о другом человеке, что другой человек не достоин такой жизни, не достоин такого отношения со стороны других или институтов. А это снова возвращает нас к категориальному аппарату уважения. Поскольку когда его унижают, его сводят к вещи, что и означает, лишают уважения. Уважать же другого означает относиться к другому человеку как к субъекту, или как к цели (я сейчас не касаюсь вопроса, каким образом такое понимание выходит сегодня за пределы кантовского, что хорошо описывает, например, Марта Нуссбаум в своей книге о справедливости).

Ирина Жеребкина: Я бы вновь использовала здесь не понятие взаимоуважения, для меня достаточно идеологическое, но – повторюсь — философское понятие признания, которое возникает у Кожева, потом у Левинаса, и так далее. В русскоязычной традиции это был Бахтин с его диалогом, и вся эта немецкоязычная традиция диалога типа Бубера. Ведь более понятно, как понятие признания теоретически, а не морально сконструировано, и поэтому более понятно, как его можно ввести без того, чтобы попасть в ловушку идеологии, обычно фашистскую, кстати, когда мы «братья и сестры».

Ольга Шпарага: Да, спасибо, я согласна. Но что касается категории признания, то ряд теоретиков признания, например, Хоннет и Форст в Германии, полагают, что признание осуществляется на двух уровнях. Речь идёт о признании равного мне правового субъекта и об уровне взаимоуважения, которое выводит нас за пределы права и позволяет признать в другом человеке равного мне морального субъекта. То есть там тоже встроена категория уважения.

Ирина Жеребкина: Тут я могу напомнить о левинасовской концепции различения закона и заповеди, которую, кстати, используют многие феминистские теоретики. Но опять же, это не морализаторская философия, а теоретическая: примерно понятно, как теоретически она работает у Левинаса — в отличие от философий, определяющих себя как этические, а не теоретические.

Ольга Шпарага: Какие есть вопросы, соображения о том, как работает солидарность и касательно других понятий?

Ирина Жеребкина: Что касается солидарности, то повторю ещё раз. Мысль там такая, что насколько вы находитесь в антагонистических отношениях, настолько солидарность и возможна. Почему? Потому что действуют две логики одновременно: логика эквивалентности и логика различия. Логика эквивалентности — это логика равенства, но не того равенства, которое есть арендтовское единодушие (потому что в постмарксистской категории равенства содержится и измерение различия). Это тоже изобретение Лаклау и Муфф и постмарксистской школы, одновременное существование логики различия, то есть партикулярности, и логики эквивалентности, то есть логики равенства, универсализма. Они действуют одновременно, хотя и через механизм не-соразмерности. Я попыталась доказать, что когда эти две логики вместе, тогда возможна солидарность. А когда только одно различие, то как вы найдёте вот это универсальное? Вы уйдёте в партикуляризмы. Когда даже угнетённые негетеронормативные сообщества (мужское, женское, квир, трансгендеры) не могут понять друг друга. Не говоря о других типах сексуальности.

Ирина Соломатина: Мне кажется, это очень интересный пример по поводу группы «Мария». Это действительно была практика, которая возникла в определённой среде, в определённое время, на определённой территории, её сложно описать, чтобы она была понятна для других, находящихся в других контекстах. Понятно, что иногда некий кейс плохо воспринимается феминистками, и я хочу спросить про возможности объяснения этих локальных контекстов и возможности переосмысления этих практик. Как можно описать и вписать эту практику в некую феминистскую традицию? Потому что, на мой взгляд, это большая проблема. Например, я и сегодня сталкиваюсь с тем, что мне очень тяжело коллегам даже из ближнего зарубежья объяснить, что происходит в Беларуси. В том числе и потому, что у них есть своё, какое-то предзаданное мнение о том, что у нас тут происходит. Допустим, даже в Польше. Мы проваливаемся вот на этом этапе разъяснения своего контекста. Вот и в советское время была своя специфика. И действительно религия была одной из возможностей противостоять власти.

Ирина Жеребкина: Пространством сопротивления или борьбы…

Ирина Соломатина: Да, борьбы. И очень странно, что для западных феминисток эта практика не вписывается в феминистскую традицию. И очень интересно, каким должен быть язык её описания, который бы дал возможность этому конкретному и уже попавшему в историю объединению вокруг журнала «Мария» стать уникальным. Неважно, насколько эта практика соответствует или нет тому, как на неё пытаются смотреть другие. Это практика была, и её нужно признать. И мне кажется, что тут все ещё остаются вопросы.

Ольга Шпарага: Какой язык для этого нам необходим, какие практики?

Ирина Соломатина: Нужно всё документировать, чтобы это всё было вписано и признано, в том числе как феминистская практика.

Ирина Жеребкина: Она может быть совершенно непризнанной. Это необязательно. Это не значит, что нет значимости. Непризнанность, скажем, западными феминистками. Феминисток первой волны в СССР действительно не поняли из-за критерия религиозности. А как изобретать способы описания, есть очень хорошая статья одной из первых феминисток в постсоветской ситуации, Ирины Сандомирской, которая также является и теоретиком литературы. У неё есть статья о «Марии», она сейчас переводит её с английского на русский. И Ирина ищет язык, на котором можно было бы изменить то, как обычно воспринимают «Марию». Недавно был Конгресс славистов в Японии, я там говорила, пытаясь сначала пересказать статью Ирины Сандомирской, на что получала примерно одинаковые суждения: «Я же их всех знаю, я же с ними проводила много времени в Питере. Вы не учитываете, что это была общая диссидентская литературно-художественная практика, где влияние Кривулина было очень велико». Ирина Сандомирская в своей статье и пытается объяснить, насколько первая волна феминизма в СССР возникает независимо от общего диссидентского тренда, в категориях контингентности, а не в категориях объективизма, детерминизма и зависимости. У неё очень красивая статья, с одной стороны теоретическая, но в то же время экспериментирующая с языком, потому что ей же надо как-то назвать эту независимость группы «Мария» и то, что называется автономизмом.

Мы знаем итальянский автономизм (я имею в виду операистов и постопераистов), но в данном случае речь о своего рода феминистском автономизме. У Сандомирской вообще выдающийся литературный дар, кроме того, она была куратором первой феминистской художественной выставки после развала СССР вместе с Натальей Каменецкой (ZEN: Женщина как субъект и объект в искусстве. Москва, Ленинград, 7 марта 1990 года). И будучи одновременно одаренным теоретиком литературы и знатоком поэзии, Сандомирская использует инновационный язык, который показывал бы такой советский феминистский опыт, который западные слависты-феминисты обычно феминистским не считают. И вот опять, почему мне кажутся важными постмарксисты в этом смысле? Для них тоже важен момент поиска языка — они называют это тропологическим подходом в дискурсе теории.

Шанталь Муфф на Московской биеннале 2007 года сформулировала тезис, ставший популярным в протестных движениях 2.0. на Западе: «другой мир возможен». Она говорит, что мы всё-таки должны искать, в том числе в арт-практиках и философском мышлении, такие способы артикуляции, которые указывают на непредвиденное, на то, что не вписывается в порядок данного. То, что представители Эссекской школы называют тропологическим подходом. Здесь можно вспомнить Деррида, когда он употребляет своё знаменитое понятие грядущей демократии, указывает на незавершённость проекта демократии как такового. Но если мы имеем демократию только в форме грядущей, мы должны искать новые формы. В то же время такой поиск возможен только в том случае, если мы признаем, что демократия отнюдь не сводится к той, о которой говорит Ольга, то есть к либеральной демократии — представительной, парламентской, когда масса изолирована от принятия решений, не имеет доступа к участию в политике в широком смысле (не только в формальной политике). Вот, например, на Майдане его участники были вынуждены искать какую-то политическую понятийность. Когда возникает какая-то практика, то всегда ищется и язык объяснения. Если знать, что демократия — это незавершённый проект (а феминизм и есть незавершённый проект par excellence), то наш поиск по принципу «другой мир возможен» не остановится. Конечно, солидарность невозможна как искусственное скрепление разных феминистских групп через гранты, грантовские проекты. Нужно искать постмарксистское сочетание логики различия и логики эквивалентности. Более того, это хорошо, что мы в поиске. Иными словами, ничего страшного с феминизмом не происходит, если он такой же незавершённый проект, как демократия. Это очень инновационно.

Вопрос из зала: Вы начали с дискурса, с того, что дискурс — это проявление телесной практики.

Ирина Жеребкина: Да, это фукианский подход.

Вопрос из зала: Насколько Вы можете говорить о солидарности в поле этих телесных практик, в поле этих вполне конкретных совместных действий? Это такой практический вопрос относительно того, что происходит в поле украинских феминистских практик. Я спрашиваю, скорее, не о теории, не о философии, а о той практике, которую Вы наблюдаете.

Ирина Жеребкина: Вы знаете, я бы сказала так: это довольно странно, но мне кажется, что в украинском феминизме достаточно много того, что Вы называете «теорией» (правда, я бы назвала излишней рассудочностью и невротической рефлексией). А того, что называют телесными практиками или аффектированными политическими действиями, как раз, на мой взгляд, мало. Потому что ещё до всякого аффективного политического действия, без которого, в терминах постмарксизма, не существует самого измерения политического, начинается это партикулярное рефлексивное выяснение собственных идентичностей. А ведь только при наличии аффекта, аффектированного измерения политики и сформировалось само событие Майдана. Люди не руководствовались чисто рационалистическим универсализмом. Если бы лозунги были только прагматичные, рациональные, без аффективного измерения (например, «Убрать Януковича» и т. п.), само событие Майдана просто не произошло бы. А был совершенно неопределённый лозунг «достоинство». С одной стороны совершенно неопределённое понятие, с другой — только в той степени, в которой возможно это аффектированное измерение политического, вообще возможна солидарность. Как Олег Аронсон очень хорошо пошутил в своей статье в журнале «Синий диван», который был посвящён событию Майдана, люди выходят на площади, так как не знают (т. е. нет у них теории, как Вы сформулировали), где найти достоинство. Дома вроде не найдёшь, да никто и не подтвердит, что оно вообще у тебя есть, значит, надо выходить куда-то в поисках этого неопределённого измерения. То есть надо разделить аффект. И как раз мне кажется, что украинские феминистки (но это мой личный, наверное, неправильный взгляд), слишком рефлексивно, прагматически, рационально в тот момент пытались выяснить свою отдельную, сепаратистскую феминистскую позицию, чтобы не сливаться с другими «вышедшими на площадь». В результате их там было меньше, чем остальных «вышедших», если воспользоваться такой вот метафорой. Фактически, у них ушло то измерение аффекта, которое свойственно любой революции. Поэтому если говорить о феминистской революции, мне как раз кажется, что того, что Фуко называет телесными практиками, у наших украинских феминисток нового поколения как раз и нет. Хотя этот мой тезис, скорее всего, вызовет неприятие у тех, кто считают, наоборот, что, ну как же, у нас же как раз телесные практики без всякой теории. Отвечу: насколько я могу наблюдать, как только появляется новая феминистская группа, сразу и начинается такая, как говорят в психоанализе, невротическая рефлексия: кто я такая, в чём моя партикулярность, кто я для Большого другого и т. д. и т. п. Всё растворяется в результате в этом рассудочном партикуляризме и выяснении вопроса о том, не что у нас общего, а в чём наше отличие. Теория, как Вы выразились, подключается сразу, до действия.

Ольга Шпарага: А как иначе могло бы быть? Если мы говорим о телесном дискурсе.

Ирина Жеребкина: Постмарксисты объясняют очень просто. Они говорят: «Сначала аффективное измерение».

Ольга Шпарага: А как его пробудить, если мы смотрим через теории?

Страницы