Ирина Жеребкина
Доктор философских наук, профессор Харьковского национального университета им. В.Н. Каразина, главный редактор журнала «Гендерные исследования» (с 1998 года), директор Харьковского центра гендерных исследований (с 1994).
1,819  
ЛекцияМинск25 ноября 2015
Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?
25 ноября 2015 года в Минске, в рамках проекта «Европейское кафе – открытое пространство Европы» состоялась лекция Ирины Жеребкиной «Возможна ли феминистская солидарность на постсоветском пространстве?».

Страницы

Ирина Жеребкина: Тут общий вопрос, т. е. не только о феминизме. Дело в том, что массы вообще очень трудно «пробудить», мобилизовать. Была марксистская утопия (собственно, сейчас она мне вполне симпатична – в основном именно из-за этого статуса утопии) — внести сознание в народные массы. Но Лаклау и Муфф говорят о важности не сознания, а аффекта. Более конкретно — о популизме как о методе мобилизации масс. О популизме как аффективном измерении, при условии которого только и возникает солидарность. В том числе в протестных движениях, движениях неподчинения, движениях сопротивления.

Ольга Шпарага: Но консервативные группы, вооружившись плакатами с изображениями эмбрионов, также с помощью пробуждения аффектов занимаются популизмом… Аффективный популизм может быть опасным.

Ирина Жеребкина: Отвечу так: вот почему Шмитт в своё время критиковал марксизм, будучи как бы консервативным мыслителем? Что делает марксизм, напоминал Шмитт? Он делит общество на два класса — буржуазию и пролетариат. А вот национализм, нацизм не делит общество на два класса, класс один — это масса, малтитюд, плебс. Множество. И поэтому Ленина Шмитт считал политиком, который не додумал, как по-настоящему сплотить нацию для построения нового бесклассового общества, вместо этого сосредоточившись на делении тогдашнего российского общества на два враждующих класса. А если бы Ленин хотел бОльшей сплоченности, то он бы стал не марксистом, а националистом. С одной стороны Шмитт признаёт, что Ленину в какой-то степени удалось стать «московитом», московитским мыслителем. В этом смысле Шмитт даже сравнивает Ленина с Бакуниным в работе «Политическая теология». Теория популизма, которую предлагают Лаклау и Муфф на основе того популистского движения в Аргентине, которое приняло форму прямой демократии, направленной против диктатуры Перона, базируется на тезисе, что в фашистском, тоталитарном популизме преобладает универсальная логика тотальности, допускающая только равенство, только эквивалентность. А Лаклау и Муфф в теорию и практики популизма добавляют ещё и логику различия. В результате они понимают популизм как мобилизацию масс, но не по фашистскому образцу. Популизм как логика демократии – это когда работают эти две логики одновременно. А когда работает только логика равенства, тогда это национализм, нацизм, фашизм.

Ольга Шпарага: Можно сделать вывод, что консерваторы тоже используют только логику эквивалентности, исходят из того, что тела женщин, которыми они хотят распоряжаться, даны нации как единый субстрат, с которым не может быть связана свобода и различие. Однако нам хорошо известна и другая форма популизма – использование политиками обращения к народу для оправдания обмана и своих неудач: народ включает разные группы и интересы, и популизм может позволять одни интересы подменять другими, и не нести политикам ответственности ни за это.

Ирина Жеребкина: Вы правы: если нет практики различия, то вот это и получается. То, что Ханна Арендт называла «единодушием».

Ольга Шпарага: Я просто по-прежнему думаю, что логика различия невозможна была бы без либерального проекта, но не в смысле неолиберализма, не в смысле той его крайности, к которой часто его сводят.

Ирина Жеребкина: В общем-то да. Ведь, либерализм более двухсот лет назад нарушил прежний суверенитет — появляется суверенитет народа (демо-кратия), а не монарха. Понятно, что переход от монархического общества к буржуазному невозможен без либерализма, либералистской идеологии. Но здесь марксисты правы в характеристиках этих обществ как обществ эксплуатации человека человеком. Именно эти характеристики мы сейчас и имеем в наших странах: в украинских городах знаки неравенства визуально выражены больше, чем в Минске, как мне показалось, на уровне разницы между районами проживания, архитектурой, машинами, ресторанами, молодёжной модой. Почему-то считается, что постсоветские общества — архаические. Ничего подобного, это нормальный капитализм со всеми его прибамбасами.

Ольга Шпарага: У нас другая крайность, мы живём в патерналистском государстве, где нам многое не удаётся, большинство, наверное, наших планов нам не удаются. Опять же, в Ваших терминах, государство стремится всеми силами контролировать различие и партикулярность, должна быть только эквивалентность, причём устанавливаемая властями без участия граждан. То есть в одном обществе есть только свободы и конкуренция между ними — это один тупик. Но государство, которое распоряжается нашими судьбами и жизнями без нашего согласия и голоса, — это другой тупик. Мы находимся в Беларуси тоже в определённом тупике.

Ирина Жеребкина: А кто сейчас не находится в тупике? Есть такое теоретическое предположение в политической теории, что кризис — это начало новой жизни, что тупик и есть начало (Алетта Норваль, после смерти Лаклау занявшая его позицию в Эссексе).

Ольга Шпарага: У нас стагнация, а не кризис. Я ещё хотела спросить, мы уже затронули понятие человеческого достоинства, «революции достоинства» в сердце украинского Евромайдана, и я читаю разные тексты, где кто-то говорит, что это понятие оказалось после революции идеологизировано, кто-то другой, что изначально некорректно его было использовать, подобно тому, как вы говорили, что идеологизирована логика братства и взаимоуважения. Всё это отягощённые понятия, хотя сюда можно было и солидарность, в принципе, отнести. В Советском Союзе много про солидарность говорили, разве нет? А что всё-таки с понятием достоинства, работает оно или нет? И описывает ли оно феномен Евромайдана?

Ирина Жеребкина: Мне кажется, надо учитывать то, что Деррида называет пустыми понятиями, понятиями без референта, которые, будучи пустыми, могут работать очень эффективно. Например, понятие демократии. Неслучайно Деррида добавляет к нему определение «грядущая». Или понятие женского, кстати. Ну что оно означает у Симоны де Бовуар? На самом деле, там же нет определения, Вы не можете определить, что такое женское у неё. Да и многие художественные акции реализуются без референта, что только увеличивает их политическую эффективность. Майдан – такое же понятие без референта, поэтому в этом смысле оказалось очень политически эффективным в плане мобилизации масс. Вместо привычной гегемонистской линейности, если вновь обратиться к теории Эссекской школы, мы имеем здесь гегемонистский парадокс.

Ольга Шпарага: Выходит, в этих понятиях и есть потенциал, и в то же время в них есть такой парадоксальный потенциал, они могут быть использованы другими силами в своих интересах.

Ирина Соломатина: Про достоинство, найденное при участии в событии Майдана, которого «дома не найдёшь, надо выходить куда-то», чтобы «разделить аффект». Мне кажется, что это очень интересная практика, потому что, опять же, нельзя предсказать, что мы получим этот разделяемый аффект, который возникает в определённый момент и в определённом месте и проявляется как мобилизация. Вот ты сидишь и понимаешь, что там что-то происходит, и ты не может не выйти. Как раз Майдан и был тем местом аффекта. Но тут нужно восстановить его контекстуальность, и это как и с объединением «Мария», важно понимать, чему они пытались противопоставить свой проект и почему.

Ирина Жеребкина: Ира тут разобрала понятие достоинства украинских майданов. Да, оно действительно гораздо шире как понятие, чем понятие Евросоюза, например. Украина как страна периферии очень хорошо знает значение понятия Евросоюза. Это отнюдь не понятие без референта. Современные украинцы хорошо знают значение этого понятия — быть наёмными работниками, заробітчанами на самых низкооплачиваемых работах, получая меньше, чем граждане ЕС. Поэтому понятие ЕС не вызвало бы такого массового аффекта и мобилизации масс на украинских майданах. Деррида с его использованием понятий без референта тут очень уместен, если мы про мобилизацию понять хотим.

Лаклау и Муфф очень интересно объяснили Октябрьскую революцию, почему там сработали такие лозунги, как «Вся власть советам!», «Власть рабочим!», «Земля крестьянам!» – это то, что они называют «невозможными требованиями». Понимаете, если бы требования были конкретными, объективистскими, то никто бы никуда не вышел – ни на какую очередную площадь или улицу. У Лаклау и Муфф есть книга, наверное, самая знаменитая, «Гегемония и социалистическая стратегия» (Hegemony and Socialist Strategy: Towards a Radical Democratic Politics, 1985), где они понятие революции рассматривают именно на материале 1917 года. И это интересно – надеюсь, тут Ольга подтвердит, — потому что обычно феномен революции рассматривают или на основе американской, или французской революций. Но другая традиция рассмотрения берет начало у Арендт, хотя не только у неё. А Лаклау и Муфф в этой книге обсудили революцию 1917 года и постарались объяснить, что массы «вышли на площадь» из-за «невозможных требований», лакановской нодальной, узловой точки, т. е. без референта.

Алекей Браточкин: На самом же деле никто ничего не получил?

Ольга Шпарага: То есть это негативность ещё в одном смысле? Проект советов-то как раз не состоялся. Ханна Арендт это описывала.

Алекей Браточкин: В середине 1920-х фактически наступила диктатура партии.

Ирина Жеребкина: Потому что «невозможные требования» и не предполагают референта, но именно поэтому и достигают, как считают постмарксисты, столь интенсивной мобилизации масс. Кстати, почему Арендт пишет так много о советах? Отнюдь не потому, что они не состоялись в результате революции 1917 года. Потому что хотя, по видимости, она хвалит Американскую революцию, утверждая вроде бы общепринятое – что там, в отличии от Франции или России, сохранили форму советов как дополнение к парламентаризму, но в этой её похвале нельзя упускать и невероятный юмор этой женщины. Ибо она хвалит Американскую революцию по одной простой причине – критики американской демократии. Она как бы говорит: «Дорогие мои новые хозяева! Вспомните основания своей «настоящей» демократии, когда у вас были советы, а не просто формальные органы власти». Арендт же в общем-то достаточно серьёзный критик американского конституционализма. И вот в такой иронически-пафосной форме она «вытаскивает» в своей новой стране проживания эти вполне мифические к тому времени американские советы, требуя от американских интеллектуалов, оказавшихся достаточно неискушёнными по сравнению с ней, чтобы они к ним вернулись. Арендт действует здесь не менее радикально, чем её учитель Хайдеггер. По его теоретическим следам её тезис таков - а давайте вернёмся к истокам, которых нет. Истоков нет, но давайте мы к ним вернёмся.

Это и есть логика негативности, то, что Деррида называет незавершённостью любого события, политического в том числе. А мы её теряем, если приходим к какому-либо синтезу, завершению, скрывающему онтологическую негативность. Негативность — это не значит что-то плохое. Это просто такая логика, на которую ставят постмарксисты. Для феминистов это тоже нормальный тип логики. У нас очень часто, во всяком случае в 1990-е годы, когда в бывшем СССР были первые женские съезды (движенческие) под либеральными лозунгами «демократия минус женщины — не демократия», казалось, что мы сейчас всё объясним про гендерное неравенство, примем программу «позитивных» действий по ликвидации неравенства, проведём образовательную деятельность – и всем сразу всё понятно будет. У нас будет демократия, мы выберем женские органы власти. А потом эти представительницы уже женской власти в ельциновском парламенте проголосовали за введение войск в Чечню. Другими словами, сведение проблематики феминизма к правовой форме может дать неправовые результаты. На самом деле ведь и Гитлер пришёл правовым образом к власти.

Ольга Шпарага: Лукашенко тоже. Я ещё хотела сказать, что у нас была лекция Гинтаутаса Мажейкиса, которая затрагивала вопросы о том, как Ханна Арендт размышляла о советах, где эта модель советов была реализована. Мажейкис привязывал это ещё к акциям по захвату публичных пространств в Литве. Это интересно и с точки зрения привязки к современным реалиям, в которых Гинатутас сам участвовал.

Ирина Жеребкина: Да, это давнее понятие «перезахвата власти».

Страницы